on-line с 20.02.06

Арт-блог

13.05.2015, 09:45

May

Random photo

Voting

???

Система Orphus

Start visitors - 21.03.2009
free counters



Calendar

     12
3456789
10111213141516
17181920212223
24252627282930
31      

News

01.08.2015, 13:17

Crazzzy Days

13.05.2015, 09:52

den-evropyi-v-hersone---2015

> People > Literature > Zubarev Sergey > Провинция (Лирика)

 

  

 

 

                                      Провинция

 

                                     (Презентация)

 

Каждый человек постоянно умирает и рождается  одновременно. И то к чему сильнее направлена его Воля и преобладает в нем. Побеждает смерть или возрождение. Человек, который проснулся утром, это уже не тот человек, который заснул вчера вечером; и явно не  тот, что был позавчера, неделю или месяц назад. Этих  людей нет, но они были; значит, они ушли, умерли своеобразной формой смерти.

Воля человека это его одна из высших способностей; он волен сам, сделать из себя то или другое человеческое существо, отвечающее тем или иным физическим и духовным требованиям высшего человека в человеке,  осознания в - сознании.

Ясновидение это умение ясно видеть в мире вокруг и везде - рождение и смерть; видеть, явно и ощущаемо. Видеть в пространстве и во времени. Это ясно и означает: видеть и сознавать пространство и время.    

 

 

Морозное окно

    

Морозное окно. На букву - «о» - продышка.

Оконный, снежный лёд жжёт мягкость детских губ.

Я болен.  У окна.  Мне восемь лет, - мальчишка.

Ребята за окном с санями молча ждут.

Я грустен потому, что вот - температура,

и клюшка в уголке умаялась одна.

Такое у меня здоровье и структура,     

приказано лежать, - иначе всё - хана. 

На зеркале окна, где иней серебрится,

рисую корабли обкусанным ногтём.

Что ж  этот нудный час так бесконечно длится,    

и сердце мне томит безрадостным нытьём.          

Я брошу всё к чертям, хоть огорчится мама,

и клюшку прихватив, отправлюсь на каток.

Что мне коварный грипп, или бронхита драма?

Их триумфальный час безжалостно истек.

Теперь мне много лет, забыта лихорадка,             

нет снега на окне, как нет его вдали.

Привычно скучен быт, и жизнь идёт украдкой,

и клюшка в уголке состарилась в пыли.

Но этот уголок зимою детства – светел!

Среди моих цепей - он лучшее звено!

Не победит меня уют домашних кресел.

Я убегу туда  - в ту зиму - всё равно!

 

 

Апрель

 

Спешим мы в школу – я и друг апрель,

из коммуналки, схожей с казематом…

А на каникулах потрёпанный портфель

я заменил по моде "дипломатом".

Мой стол стоял за шкафом у окна,     

он шаток был и даже локтю тесен.     

А за окном латунная луна         

руководила хором звёздных песен.

Тот белый лист я помню до сих пор –

он чистым был как первый день Творенья,

и я на нём, как самоприговор,

впервые написал стихотворенье…

Унылый дом и лестница грязна –

как мне хотелось убежать из ада.

Ведь даже в бедности, когда душа ясна,

она любви, как милостыне, рада.

Но развалился модный дипломат,

он оказался местного пошива.

И до сих пор в душе стихи звучат:

Весна, апрель, – белый лист, как диво.

 

***

Я позвоню утром,

постучу внезапно в окно,

поднимусь из пыльного подвала,

спущусь на верёвке с крыши,

прикинусь дворником с метлой,

бомжом с погремушкой,

ранним слесарем с разводным ключом;

подъеду случайной маршруткой,

пролечу брошенным окурком,

упаду рассыпавшейся мелочью,

пробегу мартовским котом,

зашуршу гулливеровским фантиком.

 - И это всё для того,

что бы прозвучать сочным поцелуем

на твоих губах!

На губах! - которые ещё не проснулись!

 

 

Нежность 

 

Она в меня влюбилась под дождём,

промокший свитер согревал едва ли…  

Чуть-чуть дрожала,  – милая, идём,
перестоим в подъезде. Мир в деталях:

 

– кот мерзкий замурлыкал на окне;
– я обнял плечи, телом согревая;
– корявый мат на крашеной стене:

– увы, здесь галерея и пивная.

 

И в этот миг, когда весь мир во мгле,
когда, казалось, поглотил нас хаос,
всей  нежности вдруг не хватило мне
к наивной детскости, что у неё осталась.

 

Стекали капли счастья по щекам
дождя ли, слёз ли, – как приятна близость!
Всего хотелось и мечталось нам

(мы прикоснулись к нашим детским снам),
и ноша юности ещё не износилась.

 

 

 ***

 

 Родной жилмассив, привокзальная площадь,

 напротив сберкассы шумит гастроном. 

 Мне сердце тягучей тоскою полощет

 знакомый стоп-кадр – все стоят за вином.

 Привычное счастье – родные пол-литра

 («портвейн» –  если туго с деньгами пока),

 а ниже читаю бегущие титры:

 «не дрогнет нальющего друга рука».

 Хмельные и юные, с общей судьбою,

 а бедностью разной – житейский вопрос.

 Одеты голимой советской джинсою –

 до  "лэвис" и "вранглер" Союз не дорос.

 Любили «Pink floyd» и  хипповую стрижку,

 широкие брюки,  Высоцкого бас.                                     

 Такие реально смешные мальчишки,             

 мечтали, чтоб Родина помнила нас.         

 Вот летний фонтан, а за ним палисадник,

 сидим на скамейке в дымке сигарет.             

 Душа нараспашку – «плесни-ка, начальник!» –

 кричали и пили студент и поэт.

 Я вас потерял – бесприютные лица,

 избавился, вроде, от тяжких оков, 

 но чуткая память не хочет, боится

 остаться  без вас, дорогих дураков.

 

 

 

Настроение

 

Каждое утро – солнце!

Каждое сердце – песня!

Весенняя невесомость,

над городом серым взвейся!

Тебя научу едва ли

легенды слагать и были

о рае, где побывали,

когда мы друг друга любили.

Среди городского шума,

соблазна витринных пятен

моей одинокой думой

я вряд ли буду понятен.

Пока  я ещё поклонник

беспечно коротких юбок…

Поставьте на подоконник  

хмельного желания кубок!

 

 

***
Сижу в херсонском переулке
смотрю на небо, – каждый штрих
мне в сердце отдаётся гулко,
и падает в уютный стих.
 
Как сыр изъедены карнизы
зубами времени, и в них
мышей летучих строй нанизан
и давит солнце "за двоих".
 
Дверей рассохшиеся створки,
а рядом будто бы сидит
c начала века пьяный дворник,
(похмельной аурой разит).

 
С утра бежит дорожка пыли,

как окончание кино.
И кто нам скажет, что мы – были,
когда нас нет уже давно.

 

 

Уличный ноктюрн

 

КамАЗ гремит как  выстрел из ружья,

красавица спешит и строит глазки. 

Цыганка бродит в поисках "рыжья",

а де-пе-эсник  чёркает в бумажке.

Вон гражданин, понурившись, стоит –

и ощущает всю свою никчемность.          

Весь мир в мозаику сознанием разбит,

в статичных позах – жизни манекенность.

Алкаш, когда-то бывший скрипачом

(познавший радость сытости и неги),

благоухает мускусной мочой             

и просит у людей на водку деньги.

А солнце чопорное в зеркале витрин    

всю безнадёгу спешки отражает.                        

Проводит  кто-то жизнь за  картой вин,                                                                                                                             а кто-то пьёт с утра за гаражами.

Предусмотрительно узоры вплетены

в те лабиринты снов из чёрных комнат...

Ключи от них – с той стороны луны,         

где тоже мир – но нас уже не помнит.

 

***

 

Наконец-то воздух чистый.

Только ветрено - колюч.

Небо словно из батиста,

В сердце веселящий ключ.

 

Так безоблачно игристо

Танго марта и апреля.

И звучит, звенит монисто

Звонкой песней менестреля

 

 

Ожидание

 

 А за окном - то синь, то облака.

 На потолке  танцует тень  плафона.

 Невыносима жизнь, но лишь  пока,

 терзаешься молчаньем телефона.

 

 Но вдруг звонок - там ясный голос твой,

 и неожиданная радость и отвага.    

 Перевернулся мир над головой,

 как белый кролик в чёрной шляпе мага.

 

 

  Страдания южного Вертера

   

   

Мой тихий свист – и вот ты на крыльце:       

порывисто приподнятые плечи,   

гримаса радости на худеньком лице

и взлёт ресниц, и сбой влюблённой речи.

 

Тиха под вечер наша сторона                      

и я на лавочке, как скульптор или резчик,

«ваял»  гвоздём – плюсуя имена,                               

что б факт любви заметней был и резче.

 

Витает в воздухе акации настой,

а ты не можешь всё угомониться, 

мне на колени кошкой озорной 

стараешься жеманно укогтиться. 

 

Твоя ладонь в моей руке влажна,

нервозность слов с шершавостью лавчонки        
почти равняются – какого я рожна
припал к губам взволнованной девчонки!


  Эх, сколько лет биенье мысли той

  всё ворошит ушедшие мгновенья –

  тогда холодною осеннею порой 

  распались нас связующие звенья.

                            

Военкомата суетливый двор,

худые мальчики, что вызывали жалость.

Я знаю всё и ставлю не в укор –                   

ты провожала, только не дождалась.

 

  Я помню: волосы  душисты и густы, 
  а губы  так желанию подвластны.
  Я иногда шепчу в ночи: – где ты?
  Но тьма пуста и поиски напрасны

 

 

***

Огнемётные искры сыплются от движения ресниц.

Вброшены невзначай, - невзначай подхватываются,

и поглощаются.

Сердце превращается в генератор по выработке электричества.

Провода-нервы эскортируют заряды любви на кончики пальцев,

на бугорки губ, и холмики грудей.

Дотрагиваясь друг до друга, мы меняем свою полярность,

и опьяняем себя своей щедрой нежностью.

И между нами возникает непреодолимое поле-притяжение.

Аура вспыхивает северным сиянием,

и глаза поглощают света больше, чем нужно, - что бы просто видеть.

О! как я люблю этот неутолимый, дикий голод к взаимопроникновению.

Как мне хочется наслаждаться не крохами, но краюшкой хлеба,

насыщающей этот любовный голод.

Тогда время теряет направление своего движения;                                                                      И ты не знаешь, - то ли его больше?!  

                                                        - то ли его меньше?!

 

 

 

Прощание

 

Ты уходила не спеша,

                      скользя рукою по перилам                

и медлила – я чуть дыша,          

                      смотрел, как счастье уходило:

плеча изящный поворот,

                      во взгляде горечь укоризны, 

решительно был сжатый  рот,

                      по-детски пухлый и капризный.          

Любви твоей случайный дар

                      достиг возможного предела, 

ты уходила навсегда –

                      и все печально постарело.

Последний лестничный пролёт…          

                    Чуть слышный вздох …  и   отреченье.

Ну, вот и все… отпущен плот…

                     …куда несёт меня теченье?

Ты исчезала  в никуда,

                       теряясь, погружалась в вечность.

И всё.  Теперь ты лишь звезда.                        

                       В Пути, что называют Млечным. 

 

 

 

 

Точка замерзания

 

Ты не ждёшь откровения.

Грусть уже опостылела.

Снисходительность сердца

так герою к лицу.

В наших южных ночах

ожидания были ли?!

И от мыслей греховных

я, пугаясь, лечу.

Проскользнуть бы друг к другу

из судьбы в сновидения!

И заполнить пробелы

многословным молчанием.

С каждым днём очевидней

на земле потепление,

ну а мы замерзаем -

отчуждённо, отчаянно...

 

   Торопливость

 

   Ты забыла две чёрные шпильки      

и орнамент волос на подушке.  

В спешке кинула «смайлик» с мобилки,

но не мне, а любимой подружке.

   Ты стремилась уйти незаметно,

как охотник из тайной засады,

унося с поцелуями в лето

новый опыт и чувственность взгляда.

   Ты ушла, дверь закрылась – и что же?

Что осталось – тревога и ревность?

Мне спокойствие нервов дороже,

чем измотанных чувств повседневность.

   Мы с тобой два субъекта свободы

среди всей  нищеты обещаний.   

И текут нашей нежности воды

сквозь пещерную ярость желаний.

 

   ***

Ты мне послала шорох,

почти что – выдыхание.

На вдохе – лёгкий морок,

на выдохе – страдание.

Полу-прикосновение,

почти тепло руки.

На выдохе – сближение,

на вдохе – далеки.

Ты мне послала издали,

и я ль тебе не люб?

То ощущенье искренних,

почти реальных губ.

 

 

Туман

                                  « И в сердце растрава,

                                      и дождик с утра…».

                                                      Верлен.

 

Немного пасмурно – и стелется туман,

в окне плывёт твой пасторальный профиль. 

И кораблями кажутся дома. 

Ты не звонишь. И остывает кофе.

Когда в крови закончится озон,

то не заметить взгляд уже не сможет

на подоконнике забытый жёлтый зонт,

что со строкой Верлена странно схожий.

Да, лучше так – ты первой не звони!

Никто из нас другого не обманет.

И пусть окно твой образ сохранит,

а день – тоску, что прячется в тумане.

 

***

Яркие блики  памяти, иногда  соскальзывающие в настоящее,

способны объяснить большее,  чем многие тома книг.

Ибо важен свет, которым они освещаются. Он то и есть суть, к которой мы идем.

Свет это важнейшая составляющая Познания Мира, – свет наружный и свет внутренний.

Мы это грань между двумя мирами света.

Иногда свет внутренний видим человеком гораздо ярче, чем свет наружный.

Про такого человека говорят: - этот человек не от мира сего.

 

 

Сиротство

 

Во рту горчит имбирный вкус,

и лунной пенкой чашка кофе

влечёт соблазном, как Эльбрус

мнёт альпиниста падший профиль.

Сияет жёлтый  – "ля мажор",

и воздух пористый и колкий,

как пьяный, лезет на рожон,

разбив сознанье на осколки.

Сигналит угнанный "пэжо"

хозяину на век разлуки:

своей судьбы он дирижёр,

сбежал от снов гаражной скуки.

Бродячий пёс облил киоск,

квартальный радиус отметив.

Его живот уныло плоск,

и волочится кончик цепи.

Все движутся, как в полусне,

как куклы камерных мультфильмов.

Сиротство тела по весне

обескураживает стильно.

Я, разомлев, свалился на

батут всемирного бессилья.

Опять бесстыдница весна

мои пообкусала крылья.

 

***

 

Борьба и смерть – в них жизни повседневность.

Вода с вином – мы трезвы, иль пьяны?

В любви глупца доверчивость и ревность.

Скажи – мы бредим, или  видим сны?!

И свет и тьма. И бесконечный атом.

Вселенная – как формула в мозгу.

А хорошо пройтись слегка поддатым    

и вываляться радостно в снегу!

Зачем нам знать – конечно ли движение,

откроется ль божественная дверь?!

А женщина в танцующем кружении

в сто раз желаннее, – не верится? – проверь!

 

 

 

Провинция

 

Провинция. Суббота. Тишина.

Лишь ряд торговый гомонит и бредит.

И солнце мутное томясь в плену у сна,               

сквозь сито полдня безмятежность цедит.

 

Усталость теплая касается ресниц,

и небо опускается до кровель.

И неподвижность в очертаньях лиц, 

напоминает на монете профиль.

 

Я после летнего, прохладного дождя            

подбрасываю вверх монетку грустно.

Пусть отражает солнце, – ввысь летя,

пока в душе и пасмурно и тускло.

 

И это времени и действа тождество,

почти обман, или не откровенность.    

И света и металла торжество                  

всей суеты подчёркивают бренность.

 

Так отражает ординарность дня

чередованье серебра и тени,

две стороны судьбы соединя,

непреходящей ценностью мгновений.

 

***

 

Шопенгауэр говорит, что наш мир – наихудший из возможных миров.

Скорее всего, самый несправедливый, с человеческой точки зрения.

Но если бы знать высшую справедливость; а так – мы не можем объективно судить,

потому, что мы зависимы.

Скорее всего наихудший мир не этот, да и вообще, может ли существовать наихудший мир.

Наихудший мир человек создает себе сам, и в этом отношении он сам себе и судья и бог.

Загробная тишина, – это та божественная любовь и благодарность бога, к каждому из нас.

И было бы хуже, если б было иначе.

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

Leave a reply

Enter the number you see to the right.
If you don't see the image with the number, change the browser settings and reload the page