Явление Кареглазки в моем Городе (Ирина Лирхаймер)
| Смахнувши с рукава пушинки, Сверкнув огнями быстрых глаз, Ты пролетела, как снежинка, Не замечая в вихре нас. А мы, в глазах улыбку пряча, Тебя коснулся Божий Перст,
|
Когда Кареглазка появилась в Городе, пошел сильный снег, покрывший землю белым пушистым ковром и продолжавший падать с неба огромными клочьями почти вертикально. Ничто не мешало ему вершить круженье в свете фонарей, казавшееся чем-то фантасмагорическим и свидетельствующее о том, что Город радостно выстилает дорогу ей под ноги для Пути долгого и светлого.
Я стоял у окна и смотрел на падающий снег, а в ушах звенели телефонные звонки, которыми Город оповещал о появлении Кареглазки. Сквозь снег, как через вуаль, виднелись красные и зеленые огоньки, проплывающего по Реке буксира, и еле-еле мерцающие отражения этих огней в воде. Что я испытывал в ту ночь, какие мысли витали в моей голове не знаю, но в памяти остались снег, ночь, звон в ушах да торжественный Город в белом фраке, стоявший у меня за спиной с рукой заложенной за лацкан.
Поначалу Кареглазка была взбалмошна и капризна, она требовала к себе внимания и почитания, но постепенно успокоилась и остепенилась, поняв, что ее лелеют и обожают, а потом, расправила крылья и воспарила, привнося в жизнь Города радостное чувство наполненности и многообразия. Она успевала везде, преодолевая расстояния и время: изучала науки и искусство, сочиняла стихи и выступала на сцене, писала картины и танцевала, ездила по Стране и ходила в походы. А Город, распушив хвост, несся вприпрыжку за ней, подавал крендельком руку, чтобы могла опереться, выходя из троллейбуса или переступая лужицу. Кареглазка ему отвечала тем же, подыгрывала шутя и всерьез. И даже, когда я навсегда покинул Город, она оставалась с ним, как этакий мостик связующий нас, часто приезжала оттуда, принося в дом-крепость, вместе с ароматами духов и шоколада, еле уловимые запахи Города, напоминающие нечто забытое и воскрешающие довольно непрочную, но все-таки ясно уловимую ассоциативную связь образов и предметов во времени.
|
Капризно вскинутые брови, И замирает на мгновенье Тебя коснулся Божий Свет,
|
А порой мы с ней встречались в Горной Стране, где от монастыря к монастырю, тайными лесными тропами шли по опрокинутым небесам. Что гнало нас вперед, какая сила снова и снова поднимала усталые тела и влекла сквозь лесные чащебы и каменные осыпи? Наверное, мы и сами не смогли бы объяснить это. Однако, упрямо, изо дня в день, брели, сбивая ноги о камни и оставляя на колючках кустов клочья одежды, чтобы припасть разгоряченной щекой к холодным камням древних святынь.
Вот мы идем по Горной Стране, все такие разные и, в то же время, чем-то очень похожие друг на друга. Это спокойный и рассудительный Проводник. Никогда не теряет он присутствия духа, из любого положения у него есть выход. Нет вопроса, на который не нашлось бы ответа. В полуулыбке застыли губы, глаза внимательны и серьезны, а рука машинально помешивает палочкой угли костра.
А эта нежная, стройная, как лань, Девушка** с планшетом на коленях, сосредоточенно рисует дерево, проросшее через камень на скале. Но заглянув ей в глаза, видишь, что мысли ее далеко. Видно, как она, время от времени, встряхивает головой, как бы отгоняя их, однако снова по лицу пробегает тень и в глазах растет напряженность. Карандаш в руке замирает,
а затем, движимый какими то тайными мыслями, начинает писать замысловатые знаки в воздухе.
На самом краю отвесной скалы примостился Художник. Сосредоточенно, медленно и скрупулезно он старается передать линии пейзажа в тональных пятнах заката. Периодически лицо его подергивается в досадливой гримасе: не успевает он запечатлеть на бумаге одни цвета, как на сцене Великой Мистерии цвета уже поменялись, и приходится снова и снова
изменять, исправлять, переделывать. Было бы во власти, он бы остановил время. Однако приходится упорно и прилежно, закусив губу, как первый ученик класса, водить кистью по бумаге в погоне за ускользающим мигом.
Чуть подальше, удобно устроившись на свернутом спальнике, пишет свой этюд невозмутимая, как окружающие горы, Кареглазка. Лицо ее, освещенное заходящим солнцем, неподвижно, и только глаза, быстро взбрасывающиеся от листа к пейзажу, говорят о вулкане, бушующем внутри этого нежного существа. А если решится заглянуть ей через плечо, на планшет, то будешь поражен быстрыми, даже молниеносными движениями кисти и какой-то дикой первозданностью ее живописи.
А там, где густой барбарис уронил на камни легкую тень, лениво опершись о камни, вытянул посеченные колючим кустарником ноги, Старик. Кажется, он безмятежно дремлет, сладко посапывая. Но это лишь видимость: время от времени из-под длинного козырька взбрасывается острый, как нож, взгляд, внимательно озирающий окрестность. Мышцы на миг напрягаются, готовые к действию, но снова расслабляются и рука рассеяно продолжает перебирать ягоды кисловато-терпкого барбариса. Взгляд смягчается, пробегает по лицам творящих и затухает в глубоких глазницах, как будто снова погружаясь в дрему.
И все-таки, при всех различиях, есть одна схожесть, которая бросается в глаза с первых же мгновений знакомства – это одухотворенность.Она наполняет их глаза и делает подобными предкам, которые от монастыря к монастырю, тайными лесными тропами брели по опрокинутым небесам.
Много лет минуло. И даже сейчас частенько раздается звонок, я снимаю трубку и слышу ее веселый искристый голос:
- Ну как ты там, скучаешь?
- Скучаю и люблю, - говорю я.
- И я тоже..., - как эхо звучит в ответ.
И сквозь расстояние и время, в ее мелодично-мягком голосе, мне слышатся интонации и звуки моего Города.
** Ирина Свистунова, очень интересный художник, однако, увы, ни ее сайта, ни ее странички на Кавуне нет.
Юрий Топунов
Публікація першоджерела мовою оригіналу
